– Я с тобой, мамка! С тобой!..

Подал скорбный голос станционный колокол.

Выдохнул паровоз смертно белое облако.

Кое-как отодрала Нина в слезах Ванюшку от себя, сунула матери:

– Держи!

А сама – к поплывшей медленно подножке головного вагона.

Зажала бабака Ванятку меж коленками. Да не удержала.

Выюжил налимом и в заполошных слезах – к паровозу. Пропал в паровозных парах, обогнал пары и хлоп на рельс поперечной веточкой.

Станция так и оделась холодом. Застыла.

Стал убранный флагами паровоз.

Уже у самых колёс подняли мальчика, передали бабке.

Поезд снова тронулся.

И мальчик снова вырвался.

И когда уже в третий раз стал поезд, сам военный комиссар района пробился сквозь провожавших, поднял мальчика с рельса.

– Ну, ты что, сынок? – жалконько спрашивает. А сам головой дёрг, дёрг. Гонит фуражку на самые глаза.

– Хочу с мамкой, – тычет плачущий Ванюшка в Нину, прилипла ни жива ни мертва на траурно ползущей подножке.

Комиссар увидел Нину – молча слезой слезу погоняла.

И сказал комиссар:

– Мамка у тебя хорошая. Добровольно идёт!

– Я тоже хочу к мамке добровольно…

– Сейчас нельзя. Потерпи три дня. Я возьму своего сына. Он у меня такой же, как и ты… Вместе поедем, будем там гулять… Не плачь… Ну, не роси… Потерпи три дня. Ты ж уже во-он какой взрослюка мужчина!

Ванятка с недоверием смотрит на красивого комиссара и затихает.

9

Заступил на землю новый день, и поднёс новый день расставанье.

Морозов сказал, можно матери побыть одни сутки.

Сутки слились. Время прощаться.

Вано вывел мать на геленджикский большак.

Только тут до Вано дошло.

– Мама! Никуда ты одна не пойдёшь!

Жения удивилась:

– Почему?

– Да как же ты одна пойдёшь через линию фронта?

Жения рассмеялась.

– Сюда прошла, а уж назад… Каюсь… Сюда шла, боялась. А ну нарвусь на каких нечистох, отымут сыночковы гостинцы. А чего сейчас бояться с пустыми чемоданиками? Да сорок воров не смогут обокрасть одного голодранца!