– Да не про мазуриков я! – нетерпеливо отмахнулся Вано. – Я про фрицев. Дорогу на Геленджик не немцы ли контролируют?

– Ну и пускай себе контролируют. Я им не помешаю… Я сюда шла. Контролировали? Вроде контролировали. Я и не знала про их контроль… Но я живая? Как видишь… Сейчас я догадываюсь, почему они меня не заметили. Я сама во всём в чёрном. Мелкорослая. Чемоданы чёрные. Издали глянь – чемоданы пошли. Меня ж за чемоданами совсем не видать! А глянь совсем издалека – черный комок. Чёрный камень для немца твоя мать с чемоданами. Не больше. А мало в горах камней? Ко всему приглядываться, когда немцу и воевать? Для надёжности можно положить в чемоданы по железному листу. Защита! Пускай стреляют, если охота…

Вано несогласно дерганул головой.

– О мама!.. Мышь рыла, рыла – до кошки дорылась! Смотри. Одну не пущу. Провожу за линию… Только надо отпроситься.

Беспокойство вздрогнуло, качнулось в Жениных глазах.

– Никаких проводин. Со мной ничего не случится! Я мать. Заговорённая! А ты, сынок, не ходи… У тебя дела свои… Чего со мной прохлаждаться?

– Я сказал, одну не пущу. Я вбыструю… Стриженая девка не успеет расчесаться.

Вано уёрзнул и, действительно, скоро вернулся.

Радостный.

Мать расстроилась. Уныло спросила:

– Что? Отпустили?

– Неа!

– А чего сияешь?

– Потому что не отпустили!

Жения довольна. Ну и отлично!

Но из вежливости спрашивает на всякий случай:

– Ты был у плохого начальника? У Селецкого?

– Нет, я был как раз у Морозова. А Морозов тебе глянулся. Морозов как раз и не отпустил. Как гаркнет: что это ещё за променаж на линии фронта?! Сам, говорит, лезешь дуриком под пули, ещё и мать родную за собой тянешь? Пока, говорит, не очистим полностью дорогу, мать из части ни ногой! Это ж мать! Не щепка!