- Я не лох. - Встал - головой под потолок. - Я русский человек. И исключительно православный!

- И как тебя такого уработали? - задумчиво проговорила Синди. - Ну, ладно, топай отсюда. Живой - и слава Богу.

Он посмотрел на нее своими маленькими бараньими глазами и вдруг по-детски улыбнулся. Достал из кармана бумажник, не глядя вынул купюру (единственную, оставленную ему Синди).

- Я угощаю, девушки. - Развел руками: - Извини, сержант. Они меня от смерти спасли. Я правильно говорю? Я человек исключительно благодарный! За мой счет, девушки.

Женщины переглянулись.

- Ладно, сядь! - велела Синди. - У нас и без тебя есть что выпить. Тебя как звать, облом?

- Гордым именем Иван. - Скинув пальто на кучу старого тряпья в углу, где Пицца хранила прокатные костыли, Иван сел рядом с Барби, которая сонно шевелила губами и кивала стакану. - За кого пьем? За меня?

И засмеялся собственной шутке. Глаза его, однако, не смеялись.

- За Громобоя, - сказал Овсенька. - Помер который.

- Хороший был человек, - с чувством проговорил Иван, наливая в стаканы и глядя на женщин блестящими глазками. - Громо-бой! В самом деле Громобой?

Синди вяло махнула рукой:

- Да куда ему... Обыкновенный чокнутый. А как выпьет, совсем дурак дураком. - Хрипло хохотнула. - Все Бога ждал!

- Бога?

- Ну. Как найдет на него - шел на платформу и ждал поезда, на котором Бог приедет. Иисус Христос. Наплачешься с дураком... Стоит на платформе, весь как на иголках, прыгает на своем костылике, шею тянет - ждет. Христа- с поезда! Пассажир Христос! А поезд подойдет - начинал метаться, выглядывать, пассажиров за руки хватал: а вдруг этот... или тот? А может, кто видал его? Это Бога-то? - Синди так похоже изображала ужимки Громобоя, что даже Алеша Силис заусмехался. - Я ему говорю: дура пьяная, не ездят Христы на поездах. Да и как же ты его не узнаешь в толпе, если он вдруг и правда явится? Ведь Бог... А он мне: а как же его узнать? На нем погоны, что ли? Ведь он и тогда явился не в царской короне, а как все, и поначалу его никто не признал, и били, и казнили, а если б признали, разве отважились бы казнить?