Никто не обратил на него внимания.

В конце перемены, раскидав тех, кто послабее, я протолкался к Живодеру.

— Дай мне одну! — заорал я; голос у меня, однако же, дрогнул, и лицо залилось краской.

Живодер ухмыльнулся и без звука разложил передо мной коллекцию.

— Вот эту! — Я выбрал женщину с распущенными волосами, стоящую на коленях в зарослях камыша,— она была молода и не скрывала своего лица.

Я быстро сунул добычу в карман.

В программе звукового плаката был еще один номер. Под музыку транзистора Живодер и Шомфаи выдали рок, дергаясь и извиваясь, как в пляске святого Витта.

— Фараон на колесах! — раздался сдавленный крик дозорного, и мы молниеносно разбежались.

Транзистор умолк, мы сидели с неподвижными, как у изваяний, лицами. Фараон остановился в дверях и жестом подозвал меня к себе. Я сделал вид, что не понимаю, но притворяться долго смысла не имело, и вообще было ясно, что сегодняшний день добром для меня не кончится. Сейчас начнется допрос: для чего я нарисовал женский бюст... Как любят эти взрослые задавать вопросы, на которые могут прекрасно ответить сами...

Фараон был настроен миролюбиво и, вызвав меня в коридор, попросил зайти к нему домой.

— В понедельник. Хорошо?

Я, само собой, согласился. Но как я ненавижу эти визиты, дьявольски ненавижу! Сегодня еще только пятница. Так что до понедельника у меня есть время поразмыслить.

■

Суббота просто прелесть! Хорошо бы куда-нибудь смыться, да не вышло. По субботам уроков я не учу и развлекаюсь господином Геринцем. Крохотный металлический человечек раздраженно кланяется магниту, потом с торжествующим видом выпрямляется и укоризненно качает головой.

Забава, конечно, пошлая. Но вот я всматриваюсь в блестящую, как зеркало, поверхность стола, где отражается неподвижный господин Геринц, и мне кажется, что нервное напряжение, царящее у нас в доме, заставляет металлического человечка вздрагивать даже без магнита.