Дверь у меня распахнута настежь, но я не решаюсь ее закрыть. Самое время притвориться, как букашка, мертвым.

В проходной комнате взад и вперед возбужденно расхаживает мама. Куда-то она собралась: на ней ее любимое голубое платье, волосы собраны в пучок, глаза пылают, на щеках горят пятна; постукивая кулачками один о другой, она поминутно глядит на часы. В новеньких туфлях на шпильках она ходит, слегка наклонясь вперед, но меня это нисколько не удивляет. Вечно балансировать на таких ходулях — просто фантастика!

Я поднял магнит.

— Кати! — раздался в этот момент голос мамы.— Позвони в управление!

Господин Геринц испуганно отвешивает поклоны.

— Да, мама,— по-военному откликнулась Кати каким-то отсутствующим голосом. Потом просунула голову в мою комнату.— Андриш! Ты не видел косынки в горошек?

Я показал ей на телефон — иначе будет скандал,— но Кати выдвигала и задвигала ящики стола, пока снова не раздался раздраженный мамин голос:

— Зачем тебе косынка? Делай, что я велела!

— А мне нужно для репетиции. Скоро придут девочки,— пояснила Кати.

Наконец она сняла трубку, но, по-моему, весьма неохотно. Мы все трое прекрасно знали, что папы в управлении уже нет. Мама просто лезла в бутылку и телефонным звонком взвинчивала себя еще больше.

— Что спросить?

— Что, что! Спроси, там ли еще отец! Ведь уже пять часов.

Кати набрала номер.

— Целую руку, тетя Гизи,— сказала она.— Говорит Кати Хомлок. Скажите, пожалуйста, папа уже ушел? Давно? А он не сказал, куда?

— Кати! — в ужасе крикнула мама.— Ты с ума сошла? Положи трубку!

— Да, да. Спасибо, тетя Гизи,— заикаясь, проговорила сестрица, и послышался щелчок аппарата.

— Разве я велела допытываться, куда он ушел? Я велела спросить, там ли еще отец! На тебя даже в этом нельзя положиться.