— Он поехал в Уйпешт! — пожимая плечами, сообщила Кати.

— В Уйпешт! В субботу после обеда! Мы собирались в гости, а он поехал в Уйпешт!

Мама опять начала расхаживать — и я прикрыл дверь.

Но тут снова ворвалась Кати и снова дверь не закрыла. А, плевать! Закрывай не закрывай — все равно слышно. Ой-ой-ой! Ну и матч предстоит сегодня!

— Ты не видел косынки в горошек? — Кати, глядя на меня, сконфуженно мигала.

— Видел. Собственными глазами.

— Где?

— На площади Сена. Два мильтона тащили ее в отделение.

— Перестань паясничать! Мне нужна косынка. Сейчас придут Жужа Гал и Мацо Шипош.

— Как нельзя более кстати. Дамы будут иметь удовольствие присутствовать при чудесном спектакле.

Кати тяжело вздохнула и повалилась на тахту.

■

К шести часам, когда явился родитель, мама дошла уже до второй стадии истерики.

Папа сразу почувствовал, что пахнет порохом, и самым задушевным голосом спросил, какие новости и что делаем мы, его отпрыски.

Мама, как водится, не ответила.

На все папины вопросы она предпочитала выкрикивать, что уже седьмой час.

Наконец папа сообразил. Он до последней минуты работал, и Зойоми у него просто вылетели из головы; ничего страшного, сейчас он им позвонит, извинится и скажет, что сегодня они с мамой не придут. Он устал, как собака, и вообще лучше к ним не ходить.

— Почему? — спросила мама.

Мы с Кати прислушивались к маминому голосу. У Кати даже округлились глаза. Но я лишь махнул рукой: спокойно! Матч еще не окончен.

Папа ответил что-то вроде того, будто у директора рыльце в пушку и скоро выяснится, кто его друзья.

Такое странное заявление мама оставила без ответа, лишь заметила, что как раз из-за этого она целый день волновалась.

Потом прошла в свою комнату и захлопнула дверь.

Папа позвонил Зойоми, сказал, что они не придут, и пошел к маме.