Кати тоже собиралась уйти, но совесть у нее, наверное, была нечиста: то ли стыдно, что так противно визжала, то ли просто подлизывалась к маме.

— Я вернусь часов в десять, помогу стирать пыль,— предложила она, остановившись в дверях ванной.

— Обойдусь без тебя! Будешь потом ныть.

Ну и штучка моя сестрица! Спокойнейшим образом при мне одевается, раздевается, словом, показывает себя без зазрения совести, а при папе корчит скромницу. И не боится, что я ему расскажу! Я не рассказываю, молчу. А почему — сам не пойму...

Кати, видите ли, взрослая девица и спит теперь в отдельной комнате; я в своей клетке остался один. Тем лучше. По крайней мере, никто в мои дела не суется. «Как дела, молодой человек?» — излюбленный папин вопрос. Молодой человек! Это я-то?

Сегодня урок классного руководителя. Не мешало бы что-нибудь написать. Задан автопортрет — превеселая шутка: выворачивать себя наизнанку при посторонних! Ладно бы один Фараон прочитал...

Посмотрел на себя в зеркало — дохленький тип, а ведь после Жолдоша я самый сильный в классе. Только Петеру Чабаи немножко завидую: повезло человеку с физиономией. Совершенно актерская и с горящими черными глазами; подожмет чуть презрительно губы — и прямо вылитый Жан Габен. Я же до тошноты зауряден: бледный, голубоглазый, неприметный. Что делать — ничем ведь не поможешь...

Я стал с остервенением грызть карандаш, но глаз не сводил с галереи напротив: приковыляла откуда-то такса, задрала со скучающим видом лапу, полила пеларгонию и засеменила прочь. Прошел почтальон... Потом какая-то уродина с овечьей башкой, в декольтированном платье. Тетушка Чех притащила стул, уселась, запрокинула лицо — пожелтелый бумажный комок,— зябко поежилась и уползла восвояси.

...Ага, вот и Агнеш — помчалась в бассейн. Если поторопиться, можно бы, пожалуй, догнать... Груди у нее задорно плясали, а глаза, будто живчики, так и бегали, выискивая, кто на нее глазеет.