Боятся. "А пенсию за них получать не боятся", сердито подумал я. - Жить надо по-будущему! - воскликнул Халявин. - Отправлялись с Москвы, город Липны. Фрицы рыжие, ростом под потолок. Подходит одна немка в полушубке: "Где Москва?" Мы на ура берем: "Москва сгорела. А вот теперь как жгли, так и стройте". Летит самолет, "рама" летит, в шары на запад наблюдает. Тут встреча с танком "тигр", это немецкий трактор. Когда идет танк, берешь гранату с бензином и кидаешь, - Халявин показал, как, - кидаешь на запад под танк. Ранило осколочным (он показал шрам), вытекло с бутылку крови... А здесь нет воевавших, одна шпана, ходил я на пилораму, но нет пальто, нет галстука, в войну было пальто и носил галстук, сапоги со шпорами, садишься на коня и скачешь на запад. Были усы, закручивал. Побудущему надо жить! Голев, такой здоровый, на пилораму не ходит. Заев, писавший стихи, услышав фамилию Голева, вскочил и возбужденно заговорил: - Да ему даже пол мыть нельзя - сразу доски приходится менять. А протрет койки - они ржавеют. Его родня из другого мира, они нас поджигали. - Написал стихи? Давай... Павел Николаевич, идите. Хорошо поговорили. Жить будем по-будущему. На смену Халявину пришел Голев, сел в углу. - Ты чего это в чалме? - спросил я. Голова его была покрыта платком. - Сигналов не хочу от волшебников, - мрачно ответил Голев. - Ладно, посиди. - Я читал стихи Заева: "Тебя все нет в тиши ночной, ах, что со мной, ах, что с тобой. Вот вижу - призраком идешь ко мне, и тут же потерялась во мгле. Одна луна лишь на меня глядит, да сердце все мое горит. И так всю ночь мне не спится, пока не вспыхнет первая зарница". - Очень хорошо. Можно Голеву почитать? - Конечно, - ответил Заев. Я протянул листок Голеву, сам взял следующий. Там был "другой" язык: "Тартень пронь келаша не пронь кретошь пелу и пала печь кетлана ушечь кара лету уни кенану и наша таль пана мердана..." - Это о чем? - Тоже о любви. Доктор, как мне быть, ведь я в побеге числюсь, срок добавят.