"Хоть ты и свободный человек, – решил про себя Луций, – но чести нет у тебя. Ты актер". Он вновь заколебался: может быть, следует оставить это неподходящее общество? Однако не тронулся с места.

– Что же ты играешь в Риме?

– Что придется, господин. На улице я подражаю голосам, там я акробат и глотаю огонь. Перед знатью – тоже, но там я еще и декламатор, в театре и на импровизированной сцене – актер.

– Ателлана с четырьмя масками и без женщин уже вышла из моды, – сказал Луций. – Вы теперь показываете мимы?

– Да. Чаще всего мимы.

– А о чем идет речь в ваших представлениях?

– Да обо всем на свете. В одном миме намешано все, что есть в жизни.

Серьезное и смешное, стихи и проза, танец и слово. Мы рассказываем о любви, о неверных женах, о скупых стариках, о хвастливых солдатах, обо всем. Люди больше всего любят грубое веселье, оплеухи, похабные анекдоты, пинки, шутки. У нас в Затиберье говорят: смех дороже золота! – Он вскинул голову. – Золото для нас что кислый виноград. Смех нам доступнее. Только вот я… – Актер умолк на полуслове.

– Договаривай!

– Меня влечет другое – сыграть хоть раз в жизни настоящую трагическую роль.

Луций вспомнил жест Фабия, царственный был жест, достойный Агамемнона.

– Так отчего же ты не можешь этого сделать?

– А если император опять вышлет нас к ахейцам, чтобы мы разыгрывали свои роскошные представления перед ними?

Луций непонимающе поднял брови.

Фабий сухо объяснил:

– Двенадцать лет назад император Тиберий отправил всех актеров в изгнание.

Луций кивнул: он знал об этом.

– Потом он позволил им вернуться. Я тогда только начинал, мне не было и двадцати лет. А теперь, благородный господин… – Фабий нерешительно посмотрел на Луция и приглушил голос:

– Теперь кара постигла меня вновь.

Я возвращаюсь домой после года изгнания. Нас всех четверых выслали из Рима на Сицилию, а я оказался главным виновником и смутьяном.