Николай быстро пересчитал звезды. Семь — и ни одной звезды больше. Пересчитал с другого конца. Опять семь. А тучи уже вновь затягивали на несколько мгновений обнажившийся клочок неба.

«Ох уж эти старики! Чего только не расскажут тебе, чего только не напридумают!…»

— Ну ладно, Николай, заговорил я тебя совсем, да? А время между тем бежит. Вставай, выходи строиться! — скомандовал Ряшенцев и одним ловким движением высвободился из мешка.

Наскоро перекусив, они двинулись дальше.

Бессонная ночь, конечно, сказывалась. Довольно скоро проводник заметил, что идут они медлен но, намного медленнее, чем накануне, и причиной, как ни обидно было в этом признаться, оказался не старик, а он сам, бывалый спортсмен. Ноги у него становились все менее послушными, шаг укорачивался. У Ряшенцева же, напротив, Агаджанов это ясно чувствовал, словно бы открылось второе дыхание, он двигался след в след за своим провожатым, едва не наступая ему на пятки да еще подбадривая.

— Тут недалече теперь, хлопец! Я узнал местность. Вон ту седловину видишь?

— Какую? — спросил Агаджанов.

— Ну вон ту, меж двух сопок, самых высоких.

— Вижу, — сказал парень. — Там, вроде бы, действительно и будет Каменный брод. Только сопками горы эти никогда, пожалуйста, не называйте, над вами смеяться будут.

— Это точно, — безропотно согласился Ряшенцев. — Смеялись уже.

— Как смеялись? Когда? — удивился Агаджанов.

— Тогда еще, в сорок третьем. Все, бывало, сопки да сопки…

— Теперь совсем непонятно, — признался Агаджанов.

— С Халхин-Гола отучиться никак не могу. На Финской места, вроде, поровнее были, а я и там всякий бугорок сопкой величал.