Друзья распростились у домика, где жили родители Ермакова, сговорившись обязательно на днях повидаться и выпить по чарочке.
— Поклон отцу с матушкой, — сказал на прощанье Ковальчук и так сжал приятелю руку, что тот невольно поморщился.
Дом, где родился и вырос Ермаков, был небольшой, в три окна по фасаду. Сложенный из пористого местного камня-ракушечника, он напоминал деревенскую мазанку.
Прежде чем отворить калитку, Андрей несколько минут постоял на тротуаре. Все ли в порядке в родном гнезде? Здоровы ли старики? Он знал, они всегда ждут его, и все-таки подумал: «Ждут ли?»
Сколько раз, стоя на ходовом мостике «Пронзительного», лежа под дождем в окопах в приволжской степи, мечтал он об этой минуте — встрече с отцом и матерью. И хотя давно уже был отрезанным ломтем и огрубел от жизненных штормов, а все тянуло его к отчему дому. И так совестно стало, что по году не писал родителям.
Андрей легонько толкнул скрипучую калитку, сделал два шага, нагнул голову — тут должна быть ветвь старого каштана, — поднял руку: вот она, ветвь...
Отца дома не оказалось: он дежурил на маяке.
— Надолго, либо опять на неделю? — с тревогой спросила мать, Анна Ильинична, глядя, как Андрей с жадностью ест холодный постный борщ.
— Насовсем! — ответил Андрей.
«Плохо живут мои старики, совсем плохо!» — подумал он, вытаскивая из черствого хлеба колючие соломинки.
— Ну, как вы тут? Как жили-то?
— И не говори, Андрюшенька! — вздохнула мать. — Через край горя хлебнули. Буржуи и эти, как их... интерветы...
— Интервенты, — улыбнувшись, подсказал Андрей.
— Они самые... Ох, и лютовали! Город весь подчистую ограбили и все на броненосцы свои свезли. А людей честных порешили видимо-невидимо. Облавами ходили. Сашу соседского, Калинченкова сына, — он в большевики записался — расстреляли. Трофима Захарыча, слесаря,-—помнишь его небось — утопили...