Мать по-своему поняла молчание сына и укориз­ненно поджала сморщенные губы.

— Неужто бобылем век коротать станешь, отцов­ской фамилии конец положишь?

— Ты все такая же! — полусердито, полушутя сказал Андрей, подумав, что неизменным у матери остал­ся только характер; как она, бедная, похудела, посе­дела и сгорбилась!

— Ладно уж, ладно! — продолжала Анна Ильи­нична.— Все такая же, на тебе зато лица нет. Краше в гроб кладут. Утомился, поди? Спать ложись, непо­седа.

...До чего же приятно после долгих военных лет отдохнуть под крышей родного дома на перине, ук­рыться теплым одеялом, вдыхать знакомый с детства запах отцовского табака, разглядывать стоящую на подоконнике модель парусника «Вега», старенький диван, облупившийся буфет, всю эту бедную, но ми­лую сердцу обстановку.

Мать вынула из пузатого комода большую подуш­ку, подложила сыну под голову:

— Твоя, мяконькая! Дождалась хозяина!..

И так хорошо сразу стало на душе, что забылись и неудачи и горести.

Вспомнилось, как ходили с отцом в море на ры­балку. Великое было удовольствие! Отец сидел на ру­ле, а Андрей, несказанно гордый оказанным ему до­верием, управлял парусом.

Шаланда бойко шла наперерез волнам, весело шлепалась тупым носом о гребни, и брызги, соленые и холодные, обдавали лицо. Частенько с ними плава­ла русоголовая озорная Катюша, дочь покойного приятеля отца — комендора Попова.

Катюша устраивалась, бывало, на носу шаланды и болтала голыми ногами. Как смешно в разные сто­роны торчали у нее косички!..

В 1917 году, летом приехав из Севастополя на побывку, Андрей не узнал в стройной сероглазой де­вушке с русой, обернутой вокруг головы косой дев­чонку-сорванца, которая совсем недавно кричала ему: «Андрей, Андрей, ты не воробей!»

Она была еще по-детски восторженная, но во всем ее облике: в потерявшей детскую угловатость фигуре, в незнакомом доселе, волнующем блеске глаз, в низ­ком, грудном и таком мягком голосе — раньше она пела звонким дискантом, — в том, как она, не согла­шаясь с чем-либо, вся вспыхивала и гордо откидывала голову, — словом, во всем чувствовалось: это уже не девочка.