Пожалуй, зря не остался он в армии и покинул товарищей, с которыми три года — всю гражданскую войну — делил и невзгоды и радости походной жизни; вместе переживал и горечь фронтовых неудач и счастье побед. Навестил бы родителей и вернулся обратно. Так ведь нет — его потянуло к морю.
Когда шла война, об этом не думалось. Трудовой люд бился за советскую власть. И эта борьба целиком захватила Андрея. Он видел, чувствовал, сознавал: большевики ведут народ по правильному пути, другого пути нет — либо бери винтовку в руки, либо буржуи снова наденут тебе ярмо на шею.
Но когда Красная Армия вышвырнула с советской земли всех господ интервентов, панов, баронов и князей с их белым войском, Андрея потянуло в родные места, потянуло властно, неудержимо. Так захотелось ему приклонить голову в отцовском доме, жить у моря, что, не раздумывая, не слушая уговоров товарищей, он демобилизовался первым из всех командиров. Многих не отпускали — по слухам, полк должен был вскоре выступить куда-то в Тамбовщину на подавление кулацких банд, — а его не задерживали: учли недавнее тяжелое ранение. Собрался Андрей одним духом. Сложил в фанерный чемоданчик бельишко, сухари, несколько кусков пайкового сахара, нехитрые подарки старикам, кружку, бритву, щетку сапожную — и на вокзал...
Андрей отдался думам, забыв о пестром, разноликом населении теплушки, которое шумно спорило о судьбах мировой революции и о новой экономической политике, обсуждало цены на хлеб и табак и прочее и прочее.
Кто-то пел «Реве та стогне Днiпр широкiй...», кто-то, хохоча, рассказывал анекдоты, кто-то пил самогон. Кто-то усиленно расхваливал самодельные зажигалки и предлагал за полбуханки ситного целых десять штук: «Погляди, работа-то какая, без отказа служить будут. Ювелирная работа!» Четверо парней с ожесточенным азартом играли в карты.