— Слово скаута! — сказала она. — Никогда не давала обещаний с такой легкостью.

Тем же вечером я пересказал наш разговор Ларри. Он закусывал перед сном крекерами с молоком.

— Угу, — сказал он с набитым ртом. — Если она знала, что говорила, то это был первый осмысленный поступок в ее жизни.

Он презрительно пожал плечами:

— Я победил эту Премудрую Елену.

— Элен, — поправил я.

— Как бы ее ни звали, скоро она сядет на поезд и отправится домой. Какая безвкусица! Честное слово, я бы не удивился, если бы она начала бросаться в меня жеваной бумагой и вставляла булавки в дверной звонок.

Где-то на улице загремела крышка от мусорного бака.

— Что за грохот, — сказал я. — Зачем так шуметь.

— Какой грохот?

— Мусорный бак.

— А, это. Жил бы ты здесь, давно бы привык. Не знаю, кто это делает, но кто-то грохочет тут каждую ночь, — он зевнул. — Как раз когда я ложусь спать.

Хранить важные секреты, особенно о том, что наделал сам, — нелегкая задача, даже для очень умных людей. Для людей недалеких это настолько трудно, что, например, большинство преступников попадают в тюрьму из-за собственной болтовни. Что бы они ни натворили, это слишком прекрасно, чтобы не раструбить об этом на каждом углу ко всеобщему восхищению. Трудно поверить, что Элен ухитрилась хранить секрет в течение пяти месяцев. На самом деле, она хранила тайну — и превосходную — целых полгода, начиная с разрыва с Ларри и вплоть до самого концерта в Ратуше, двух дней не хватило.

В конце концов она раскололась, во время одного из наших обедов спина к спине. Она так подала новость, что я даже не понял, пока не увидел Ларри на следующий день, что же она мне поведала.

— Вы обещали, Элен, — напомнил я ей. — Никаких выходок на завтрашнем концерте. Никаких выкриков с места, тухлых помидоров и вручений судебных повесток.