— Не грубите.

— Это вы не грубите, милая моя. Концерт проводят не для Ларри, а для любителей музыки. Это не место для партизанской войны.

Первый раз за многие месяцы она казалась расслабленной, как человек, только что успешно завершивший важное дело — редкое зрелище в наши дни. Ее кожа, прежде пылающая от возбуждения и таинственного ожидания, безмятежно порозовела.

Она обедала в тишине, и не задала мне ни одного вопроса про Ларри. Да я и не мог бы сообщить ей ничего нового. Несмотря на ее постоянные напоминания — гудки, открытки, фонарик, кашель и бог знает что еще — он совершенно забыл про нее. Его жизнь невозмутимо катилась своей эгоистичной колеей.

Потом она рассказала новость, и стала ясна причина ее спокойствия. Я ожидал чего-то подобного, даже пытался исподволь подтолкнуть ее. И не был ни удивлен ни впечатлен. Это было напрашивающееся решение всех проблем, принятое перед лицом очевидного.

— Жребий брошен, — сказала она.

И добавила:

— Возврата нет.

Я согласился, что жребий брошен, оно и к лучшему. Мне казалось, я понимаю, что она имеет в виду. Правда, перед тем как уйти, она зачем-то поцеловала меня в щеку.

Следующим вечером — в наше обычное коктейльное время — я зашел в его студию. Его не было видно. Когда я появлялся, он всегда был в гостиной и смешивал коктейли, элегантный в своем кричащем клетчатом пиджаке, подаренном кем-то из поклонниц.

— Ларри!

Занавески, прикрывающие вход в его спальню, распахнулись, и он вышел, пошатываясь. У него был жалкий вид. Вместо халата на нем висела расшитая накидка в красную полоску из какой-то позабытой оперетты. Он упал на стул, как раненый генерал, и спрятал лицо в ладонях.

— Грипп, — сказал я.

— Какой-то неизвестный вирус, — ответил он мрачно. — Доктора не могут ничего найти. Ничего. Может, это начало третьей мировой войны — биологическое оружие.

— Может, тебе просто надо поспать, — я думал, это прозвучит любезно.