Но Нуры не торопился. Довольный тем, что помог Бабалы развеяться, он смотрел на него любовно-добро-душно, как нянька на своего воспитанника. Его нисколько не обижало, что «начальник» над ним подсмеивался, наоборот, он любил, когда тот отпускал свои шуточки и остроты. Улыбаясь, Бабалы становился похожим на свою мать, Айну. Характером же, по мнению Нуры, он пошел в отца. И когда сердился, то никому не давал спуску, так что лучше было Не попадаться ему под горячую руку.

Нуры хотелось перед дорогой еще поболтать. Его давно интересовал старый, затянувшийся шрам, оставленный на щеке Бабалы чьим-то копытом. Глянув на этот шрам, он сказал:

— А ты, начальник, как погляжу, не всегда был таким солидным, как сейчас. Мальчишкой-то, верно, здорово озоровал.

— С чего ты это взял?

— Этот вон шрам — разве я тебе подарил на память? Не иначе как какой-нибудь норовистый коняга. И ведь он не тронул бы тебя, ежели бы ты его не задирал.

Бабалы рассмеялся:

— Ишь, Шерлок Холмс выискался!.. А вот и ошибся, дорогой, не конь это, а ишак!

Ему вспомнилось, как в детстве он дразнил ишака, а тот оказался еще более задиристым, чем сам Бабалы, да и лягнул его копытом. Когда Бабалы, с лицом, залитым кровью, но без жалоб и рева пришел домой и рассказал, как было дело, не скрывая своей вины, отец не накричал на него, а ободряюще проговорил: «Ничего, сынок, до свадьбы заживет. Джигит без ранения — это не настоящий джигит!» Айна запричитала было над сыном, но Артык остановил ее сердитым окриком: «Замолчи, жена! Не велика беда — заполучить удар копытом. Рана, нанесенная саблей, и та затягивается. Больнее всего, жена, ранит злое слово, — дай бог уберечься от него нашему мальчику!..»

Улыбнувшись этому воспоминанию, Бабалы сказал:

— Да, смирным я в детстве не был. Но знаешь пословицу: смирному — место в могиле. Да и отец мой не хотел видеть меня тихоней, а учил отваге и стойкости. Ох как пригодились на войне его уроки!