– Ты лучше ответь мне на один вопрос, – сказал Пит. – Ты-то сам так и живешь с вечно нахмуренным лбом?

– А как же. Именно так. Поэтому я знаю, что говорю.

Часы в прихожей пробили час. Лен надел очки и сел неподвижно.

– Десять к одному, что он будет голодный.

– Почему?

– Спорим?

Пит закрыл глаза и откинулся в кресле.

– Этот парень жрет за троих, – сказал Лен. Он повертел в руках флейту.

– Он как-то раз сожрал целую буханку хлеба быстрее, чем я успел куртку снять.

Он приложил флейту к левому глазу и посмотрел сквозь нее.

– Раньше он ни крошки на тарелке не оставлял. Пит открыл глаз, чиркнул спичкой и стал смотреть, как она горит.

– Конечно, может, он изменился, – сказал Лен, встал и заходил по комнате. – Всё ведь меняется. Но я вот не изменился. Представляешь, на прошлой неделе я как-то за один день пять раз плотно поел. В одиннадцать, в два, в шесть, в десять и в час ночи. И ничего плохого не случилось. Меня от работы на жратву пробивает. А я в тот день как раз работал.

Он прислонился к буфету и зевнул.

– С утра мне всегда есть хочется. Дневной свет странно действует на меня. Ну а ночью – и говорить нечего. По мне, так вообще, если ночью не спишь, то можно только есть. Либо спишь, либо ешь. И это помогает мне поддерживать форму, особенно когда я дома. Мне надо спуститься на кухню, чтобы поставить чайник, потом подняться, чтобы закончить то, что я делал, потом спуститься, чтобы соорудить сэндвич или салат, потом подняться, чтобы закончить то, чем занимался, потом спуститься, чтобы посмотреть, как там сосиски, если у меня есть сосиски, потом подняться, чтобы доделать то, чем занимался, потом спуститься, чтобы накрыть на стол, потом подняться, чтобы закончить то, что делал, потом спуститься…

– Все!

– Ты где эти ботинки раздобыл?

– Что?

– Ботинки эти. Давно они у тебя?

– А что, они тебе не нравятся?

– Да, старею я, память уже не та. Ты что, в них весь вечер был?