– Смотри, – сказал Иосиф. – Ты был у истоков. Бирюков только рукой махнул и спросил шофера:

– Неужели было лучше?

– Был бардак, а теперь инфляция, – хмуро сказал шофер.

Тут он вспомнил, что денег-то нет, только старый червонец.

Запад опять просчитался. Нас не накормишь пепси-колой. Мы выше этого. Поскребите русского, и вы увидите татарина. Не поскребли.

– Ваша личная ответственность велика. Вы глумились над Россией. Наши ребята не любят вас. Они готовы прихлопнуть вас, как муху. С трудом сдерживаю их порывы.

Нужно искупление.

– Где же вы были, сударь, все это время?

– Болел, – сказал я. – Однажды... короче, у меня были неприятности.

– У всех тогда были неприятности, – сказал таксист, – но зато...

Он неодобрительно покосился на шляпу, в которой сидел Бирюков, как дурак.

– Горловые спазмы... – объяснял Бирюков. – Дышать стало невозможно... По утрам тошнота, нервный озноб... Головокружения...

Он шел к распахнутым воротам лечебницы. Гравий хрустел под ногами. Стояла осень. Женщины в голубых халатах скользили по парку.

Жена шла рядом и что-то радостно говорила, и все говорила, переживая конец своего пенелопства, очень бурно, возбужденно и радостно. Он вспомнил ее былую нервозность и блеск в глазах и затосковал.

– У меня другие намерения. Я никогда не занимался политикой.

– Ну-ну... Все зависит от того, что прикажете понимать, одним словом...

– Милый вы мой, наружу рвется здоровое национальное религиозное чувство. Достоевский. Вы кажется, ничего против Достоевского?

Россия. Ой! Чем больше думаешь о ней, тем меньше чувствуешь жизнь.

– Все есть! Все! Но какие цены! Вы заправлялись? Знаете, почем литр бензина?

– Ваша жена, Александр Николаевич, спит с журналистом, с тем самым евреем, который написал про вас книгу. Вы читали? Забавное и вредное жидовское сочинение.