Александр Николаевич поморщился.

– Ах, простите, вас коробит мой примитивный анти – так сказать, семитизм! Вас всегда поддерживали евреи.

– Не всегда, – уточнил Бирюков.

– Погоди. А что Прибалтика?

Иосиф присвистнул:

– Фю-фю!

– А Украина? – обеспокоился он.

– И Украина фю-фю...

Он выходил из лечебницы. Стояла осень. Жена предлагает ему надеть шляпу. Он удивлен. – Видишь ли, сейчас в моде британская элегантность, никаких этих вагабондских штучек – надень шляпу, Саша! – Да я отродясь не носил шляп!

Садятся в машину. – Откуда это у тебя такая машина? – Я написала о тебе книгу. – Обо мне? Ты?

Он усомнился в ее способностях. При нем она всегда чувствовала себя ничтожеством.

– Ну, с помощью одного журналиста.

– Какого еще журналиста?

– Он очень симпатичный человек.

– Да?

– А что?

– Ничего.

– Я всегда знала, что тебе все равно... Этот вечер мы проведем с тобой вдвоем. – А сын? Где сын? – Он в лагере. – В каком еще лагере? – Здесь под Москвой.

Очень симпатичный такой спортивный лагерь. Он прекрасно играет в футбол.

– В футбол?

– Это модно.

– В футбол?!

По дороге они заезжают во французский магазин купить бутылку белого вина.

– А на ужин твое любимое...

– Пельмени? – спросил Бирюков.

– Нет, – обиделась жена. – Лангусты.

– О, лангусты! – изобразил из себя Бирюков. Она входит в магазин – он видит ее через витрину – он видит ряды полок с винами – он видит, как она там порхает, и вылезает из машины, на цыпочках крадется прочь.

Подглядывать куда интереснее, чем смотреть. Подглядывание это и есть сущность писательства истинного, смотрение – писательства дозволенного. Впрочем, это совершенно не так.

Она его ждет, пишет о нем книгу, готовится к встрече, посмотрите, как она прекрасно одета, у нее столько достоинств, только уже не первой молодости женщина, и ноги толстоваты, а он только и знает, что морщится. Мерзавец. Она ему всю жизнь отдала, чтобы он мог спокойно работать, она ему жизнь – она декабристка – а он? он что? он мерзавец.