— Так ведь это власти рассыпают книги и устраивают зажим. Причем же тут диссиденты?

— И всего больше пекутся о тех, кто собирается свалить за бугор. Нет, не любят они нашу Россию, — как бы подытожил сказанное Игорь. — Вот ты, к примеру, почему не подписываешь подобные обращения?

— Трушу, наверное. Сказать по правде, мне порой совестно, что я отсиживаюсь в кустах.

— Нет, ты не трус. Просто чувствуешь в глубине души, что это — чужое.

— Уж скорей чужими я чувствую нашу родную партию и правительство.

— Между прочим, моя Люба — член партии.

— Прости. Я ведь не о присутствующих. Давай сменим пластинку.

— Давай.

Выпили еще по рюмке, послушали концерт Окуджавы в магнитофонной записи. Костя стал прощаться. — Погоди, я тебя немного провожу, — сказал Игорь.

— Ты не думай что Люба такой уж ортодокс, — начал он извиняющимся тоном. — Она все понимает. Но иначе ей совсем не дали бы ходу. А в своих статьях она порой такие мысли проводит, — закачаешься. Она даже в церковь в праздники ходит. Только об этом никому ни-ни.

— Само собой.

— А знаешь, скольких диссидентов я лечу? — продолжал Игорь. — Мне, как врачу, надо лечить всех. Тут неважно партийный он или диссидент, интеллигент или работяга, иудей или эллин. Перед болезнью все равны.

— Ты мне это доказываешь? Я давно знаю, что ты настоящий врач. И преданный друг.

— Мы редко видимся, но ведь старая дружба не ржавеет.

Приятели подошли к остановке и стали прощаться. Показался автобус.

— Между прочим, — сказал Игорь, — на днях я навещу на дому одну старушку. Из ваших. У нее и стенокардия, и холецистит, и щитовидная железа не в порядке. Вот съезжу, осмотрю ее, тогда видней станет, что с ней дальше делать.

Подошел автобус. Игорь, будто вспомнив что-то, сказал: — Нам надо почаще встречаться. — И повторил: — Обязательно, чтобы, так сказать, сверять свои часы.