– Да.

– А вам известно, что Кукай явился во сне Кисину и сказал: «Вместо того чтобы возносить мне хвалу десять раз, молитесь девять моей матери»?

– В общих чертах…

– Быть женщиной – не оправдание за невежество.

– Да, простите меня…

Тоёно тихо сложила руки в молитве и смежила веки. Хана тоже прижала ладонь к ладони, но ее внимание привлекли свисающие с колонны амулеты в виде женских грудей, и она забыла закрыть глаза. Амулеты представляли собой скатанные из хлопка шарики, завернутые в шелк хабутаэ, на каждом ниточкой был завязан сосок. Будущие матери сами делали эти амулеты – отголосок очень популярного среди местного населения культа женской груди – и вешали их здесь, в храме, посвященном матери Кобо Дайси и бодхисаттве Мироку, вымаливая себе легкие роды. Шарики свисали с вершины колонны, некоторые в натуральную величину, другие крохотные, чуть ли не в полсуна

Хана молча закрыла глаза. Она была девственницей, а потому у нее не имелось особых просьб к хранителям храма, дарующим защиту беременным женщинам, но она всем сердцем стремилась ощутить душевное родство с Тоёно.

– Настоятель милостиво пригласил нас в зал церемоний. Идем?

– Конечно.

Тоёно и Хана вошли в зал, опустились перед алтарем на соломенную циновку и снова сложили руки в молитве. Справа от алтаря висел портрет Кобо Дайси, слева – его матери. Легенда гласила, что картины принадлежат кисти самого Кукая: первая – автопортрет, который он написал, смотрясь в зеркало пруда во время уединения на горе Коя; второй – мандала, нарисованная после того, как он увидел во сне мать, заново рожденную бодхисаттвой Мироку. Как и о многом другом, Хана узнала о происхождении этих свитков от бабушки.

– Больше у меня нет для вас советов, – тихонько проговорила Тоёно, обернувшись к Хане. – Берегите себя.

– Не волнуйтесь за меня, бабушка.

– Мы будем редко видеться, ведь вы далеко уезжаете. Мне нечего вам сказать, но я хотела прийти сюда с вами, чтобы мы могли немного побыть одни.