— Людям срок корячиться, а он их под погрузку ставит!

— Не думайте ничего, уезжайте, и дело с концом, — сказал главарь. — Мы ваши тонны на несколько машин разбросаем и вывезем, и пусть он потом попробует чего-нибудь вякнуть.

Генка выронил обломок кирпича. Михаил тщетно пытался запихнуть разводной ключ обратно за голенище сапога. Петрович прослезился...

Уже позже, когда, счастливые и вдохновленные народными массами на продолжение подвига, они ехали на мотоцикле по проселочной дороге, Михаил растроганно сказал:

— Во люди... Никогда не подумаешь!

— Какой коллектив! — шмыгнул носом Петрович. Генка выдержал паузу и, глядя через плечо Михаила в серую пелену дождя, странным голосом произнес:

— Да. Такое возможно только у нас.

При въезде в поселок Генка снова потянул режиссуру на себя:

— Теперь, пока мы от золота не избавимся, мы ни на минуту не должны расставаться друг с другом. Всё — только втроем!

— Правильно, — согласился Петрович. — Теперь мы повязаны.

— Мне это лично даже лучше, — улыбнулся Михаил. — А то я все один и один. К кому первому, Гена?

— К тебе.

Михаил покатил к дому бабы Шуры, где снимал комнатенку.

Кровать была не застелена. Над ней висели вырезанные из журналов фотографии Пугачевой и Гурченко. На столе грязная посуда, закопченный чайник, варенье в дешевой стеклянной вазочке. И на всем этом лежала печать холостяцкого убожества и тоски.

Петрович с термосом в руках сидел на колченогом стуле, Генка брезгливо оглядывал жилище Михаила.

— И сколько ты за эти хоромы бабе Шуре платишь? — крикнул Петрович Михаилу, который стоял в коридоре.

— Да нормально... — ушел от ответа Михаил, и стало понятно, что баба Шура дерет с него втридорога.

Михаил появился в новом костюме, полуботинках и клетчатой рубашке с желтым галстуком. На голове у него был мотоциклетный шлем. Еще два совершенно новеньких шлема он держал в руках.