ке конфет принесла. Он их забыл и не знал, что с ними делать.

— А маманя знает, что за девки тут живут? — спросил Егор глухо.

— Поняла. Да они и не скрытничали. Сами о себе рассказали все. Да такое, что даже у нее сердце дрогнуло. Ни одну не судила. Поняла. Жалеет каждую. И привыкла к ним. Да и бабы, скажу тебе, хорошие… Заботятся о нас. Раньше все отдельно питались. Теперь вместе. Они сами продукты покупают, готовят, а за жилье — сполна. Это само собой.

— Да, хлебнули вы. Я там в зоне загибался. Но это зона — дело понятное. Слухи с воли доходили скупо. Не думал, что вам вовсе хреново, что хуже чем мне. Думал у вас ажур…

— Не писала, чтоб не терзать тебя. А и узнал бы, чем помог бы. Вот и молчала о бедах. Мать просила пощадить твою душу. Я ее понимала.

— Прости меня! Не обессудь, что не помог, сам чудом выжил. Но я по своей дури влип. Вам за что такое досталось?

— Прошло, Егорушка! Теперь мы ожили! В прошлом году достала я все пять ящиков обоев, что вместо зарплаты получила и отремонтировала весь дом вместе с девками. Сами белили, клеили, красили. Здорово получилось! Купила новый телевизор. Импортный! Пылесос и стиралку, старый холодильник — все заменила. Купила новую мебель. Своих одела и обула. Мать подлечила. Слава Богу, не пропали, хотя горя нахлебались. Даже теперь во сне вздрагиваю, а не приснился ли мне день нынешний? В ужасе подскакиваю! Нет! Есть и деньги, и продукты, дома все здоровы. На том спасибо.

— Не пыталась найти Алешкиного отца?

— Зачем мне лишняя морока? Какой от него толк? Коли он нас не искал, значит, позабыл. А навязываться зачем? Еще один голодный рот себе на шею повесить? Кому он нужен?

— Еще один голодный? А кто ж до него? Я что ли? — привстал Егор.

— А ты при чем? О тебе речи не было, — не поняла Тонька. Но человек насторожился. — Тебе, Егорка, беспокоиться не о чем. Набирайся сил, ни о чем не думай. Живи с нами. Не ищи друзей. Они, как ты понял, до хорошего не доведут. А мы свои — кровные, всегда друг друга поддержим.