Ввестибюле отеля я очутился перед одной из тех огромных лестниц времен ЛюдовикаXIV, где мог бы свободно разместиться современный дом. Египетская химера вовкусе Лебрена с сидящим не ней амуром протягивала на пьедестал свои лапы, держасвечу в изогнутых в виде подсвечника когтях.
Пологиеступеньки и просторные площадки говорили о гениальности старинного архитектораи широте образа жизни давно прошедших времен. Поднимаясь по этим удивительнымпереходам в своем убогом черном фраке, я чувствовал себя не на месте в этойстрого-выдержанной обстановке, мне казалось, я присвоил себе чужое право. Дляменя была бы хороша и черная лестница.
Стены были увешаны картинами – то были копии полотен итальянских и испанскихмастеров, по большей части без рам. На высоком потолке смутно вырисовываласьфреска на тему какого-то мифа.
Подойдя к указанному этажу, я узнал дверь по тамбуру, обитому мятым, лоснящимся отстарости утрехтским бархатом. Пожелтевший галун и погнувшиеся гвоздисвидетельствовали об их долголетней службе.
На мой звонок дверь с обычными предосторожностями открылась, и я словно возвратился надва века назад. Быстротекущее время, казалось, не коснулось этого дома, онпоходил на часы, которые забыли завести и стрелка которых показывает давнопрошедший час. Я стоял на пороге огромного зала, освещенного лампами,зажженными на противоположном его конце. Белые стены зала были до серединыувешаны потемневшими полотнами, носящими отпечаток эпохи, на гигантской печивозвышалась статуя, точно похищенная из аллеи Версаля. На куполообразномпотолке извивался небрежным набросок какой-то аллегории во вкусе Лемуана, можетбыть, даже и его кисти.
Янаправился в освещенную часть зала, где вокруг стола сгрудилось несколькочеловеческих фигур. Когда я вошел в светлую полосу, меня узнали и громкое «ура»