Блюда были большей частью покрытые глазурью, работы Бернара Палисси, или лиможскогофаянса; иногда нож, разрезая кушанье, скользил по выпуклому изображениюпресмыкающегося, лягушки или птицы. Лежащий на тарелке угорь сплетал своиизгибы с кольцами украшавшей тарелку змеи.
Честный филистер, наверное, испытал бы некоторый страх при виде этих сотрапезников,волосатых, бородатых и усатых или же странно выбритых, размахивающих кинжаламиXVI столетия, малайскими криссами, испанскими навахами. Согнувшиеся над столоми освещенные мерцающим светом ламп, они действительно представляли странноезрелище.
Ужин близился к концу, иные из адептов уже чувствовали действие зеленого теста, а намою долю выпало полное извращение чувства вкуса. Я пил воду, а мне казалось,что это великолепное вино, мясо превращалось в малину и обратно. Я не моготличить котлеты от персика.
Мои соседи делались все оригинальнее; на их лицах вдруг появлялись огромные совиныеглаза, носы удлинялись и превращались в хоботы, рты растягивались, делаясьпохожими на щель бубенчика. Цвет их лиц приобрел неестественные оттенки. Одиниз них, бледнолицый и чернобородый, раскатисто хохотал, наслаждаясь каким-тоневидимым зрелищем; другой делал невероятные усилия, чтобы поднести ко ртустакан, и его судорожные движения вызывали оглушительный вой окружающих.
Третий с невероятной быстротой вертел большими пальцами, а четвертый, откинувшись наспинку кресла, с блуждающими глазами и бессильно повисшими руками,сладострастно утопал в безграничном море нирваны.
Опершись о стол локтями, я наблюдал за происходящим. Остаток моего рассудка то почтиисчезал, то снова разгорался, точно готовый потухнуть ночник. Мои члены горели,и безумие подобно волне, отступающей от скалы, чтобы снова накатить на нее изахлестнуть своей пеной, но охватывало мой мозг, то проходило и в конце концов