С появлением каждого нового лица вокруг меня раздавались раскаты гомерического,олимпийского, безмерного, оглушительного хохота, который, казалось, гремел вбесконечности.
Поминутнослышались восклицания то визгливых, то замогильных голосов: – Нет, это слишкомсмешно! Довольно, довольно! Господи, какая прелесть! Еще, еще! Хватит, я большене могу!.. Хо-хо-ху-ху-хи-хи! Какая удачная шутка! Какой прекрасный каламбур!Постойте! Я задохнусь! Не смотрите на меня так… или стяните меня обручами, нето я лопну!
Несмотряна эти полушутливые, полусерьезные мольбы, грозная веселость росла, шумусиливался, стены и пол дома поднимались и дрожали, как человеческая диафрагма,потрясенные этим неистовым, неукротимым, неумолимым смехом.
Теперьстранные призраки напали на меня всей стаей, потрясая длинными рукавамишутовской одежды, путаясь в складках балахонов, сминая свои картонные носы,сталкиваясь, поднимая облака пудры со своих париков и фальшиво распевая нелепыепесни с невозможными рифмами.
Здесьбыли все типы, созданные когда-либо вдохновенным юмором народов и отдельныхличностей, но в десять, в сто раз более яркие. В этой невообразимой сутолокенеаполитанский пульчинелла фамильярно хлопал по горбу английского панча,бергамский арлекин терся своей черной мордочкой об осыпанную мукой маскуфранцузского паяца, испускающего дикие крики, болонский доктор засыпал табакомглаза отца Кассандра, Тарталья скакал верхом на клоуне, Жиль угощал пинкамидона Спавенто, Карагёз, вооруженный своим непристойным посохом, дрался на дуэлис шутом Оском.
Дальшебесновались персонажи забавных снов, уродливые создания, безобразная помесь