человека, животного и домашней утвари: монахи с колесиками вместо ног и котломвместо живота, воины в латах из посуды и с птичьими лапами, размахивающиедеревянными саблями, чиновники, крутящиеся на вертеле, короли с башней в формеперечницы вместо ног, алхимики с мехами вместо головы и с членами в видеперегонного куба, развратницы, сделанные из тыквы с прихотливыми выпуклостями,и вообще все, что может создать лихорадочная фантазия циника, вдохновленногоопьянением.

Все это шевелилось, ползало, бегало, прыгало, хрюкало, свистало, как в «Вальпургиевой ночи» Гете.

Я спрятался в темный угол, чтобы избегнуть чрезмерной любезности этих странныхсуществ, и стал любоваться их танцами, которых не знало ни Возрождение временШикара, ни Опера времен владычества Мюзара, этого короля разнузданной кадрили.Эти плясуны, в тысячу раз более талантливые, чем Мольер, Рабле, Свифт иВольтер, изображали посредством какого-нибудь антраша или балансе такие глубокофилософские комедии или полные силы и пикантной соли сатиры, что я держался забока в моем углу.

Давкус Карота, все время утирая глаза, выделывал пируэты, немыслимые, особенно для существа, обладающего ногами из корня мандрагоры, повторяя при этом забавножалостным тоном: – Сегодня нужно умереть от смеха!

О, вы, восхищавшиеся когда-либо великолепной тупостью Одри, хриплым вздором АлкидаТузе, самоуверенной глупостью Арналя, обезьяньими гримасами Равеля и думавшие,что видели настоящие комические маски, если бы вы присутствовали на этом балу,вдохновленном гашишем, вы бы признали, что с самых знаменитых комиков нашихтеатров впору лепить украшения для катафалков и гробниц.

Сколько причудливо скорченных физиономий, сколько подмигивающих глаз, сверкающихнасмешкой под птичьей пленкой! Какой оскал, словно щель копилки! Какие рты,точно вырубленные топором! Какие забавные двенадцатигранные носы! Какие толстыепантагрюэлевские животы!

В этом кишении веселого кошмара молниями мелькали чьи-то поразительно похожие