"После этого женщина-вахтер пропустила жену, так как у нее же был пропуск, а я, воспользовавшись открытой дверью, вышел в вестибюль к детям, чтобы они не оставались одни. Женщина-вахтер стала громко требовать, чтобы я вернулся в палату..."
Тут я не смогу, пожалуй, передать, как ОНА требовала. ОНА как-то механически, не так уж громко, но на весь вес-тибюль повторяла, как в репродуктор: "Больной, вернитесь в палату! Больной, вернитесь в палату! Больной, я кому сказала: вернитесь сейчас же в палату!" Народу было полно; все смотрели на нас.
"При этом женщина-вахтер как-то упорно, зло, гадко не хочет понять, что я этого не могу сделать -- уйти от детей, пока жена ищет дежурного врача. Наконец она нашла дежурного врача, и он разрешил нам войти. Женщине-вахтеру это очень не понравилось".
О, ЕЙ это не понравилось; да: все смотрели на нас и жда-ли, чем это кончится, а кончилось, что ЕЕ как бы отодвину-ли в сторону. Но и я, по правде сказать, радости не испы-тал -- я чувствовал, что это еще не победа, я понимал тогда сердцем и понимаю теперь разумом: ЕЕ победить невоз-можно.
"Когда я проходил мимо женщины-вахтера, я услышал ее недоброе обещание: "Я тебе это запомню". И сказано это было с такой проникновенной злобой, с такой глубокой, с такой истинной злобой!.. Тут со мной что-то случилось: меня стало мелко всего трясти..."
Это правда. Не знаю, что такое там со мной случилось, но я вдруг почувствовал: что -- все, конец. Какой "конец", чему "конец" -- не пойму, не знаю и теперь, но предчувст-вие какого-то очень простого, тупого конца было отчетли-вое.