Ее хватило на целых семь месяцев! За это время она успела написать множество рассказов. Затем она пропала на несколько дней и появилась в таком ужасающем виде — разорванные чулки, грязные на заднице трусы (просто в дорожной грязи), нечесаная и дикая, — что я решил от нее уйти. И ушел. Книги отвез к одному приятелю, вещи к другому (я выбрал время, когда ее не было дома), а сам спал у немецкой пары журналистов из «Франкфуртер Альгемайне». Каким-то образом она узнала, где я, и хозяева квартиры позвали меня к телефону. Она звучала как без ума от горя, мне было без нее очень плохо, я вернулся. После периода обильного секса и трогательной наивной заботы друг о друге, она вновь впала в запой. Она призналась, что когда хочет напиться, то кладет таблетку Esperal под язык и там скрывает ее. Когда я инспектирую ее рот: «Ну-ка, открой рот!» — таблетка не видна. Затем таблетка выплевывается.

В 1988 году заболел я. Но не алкоголизмом. Я даже стал пить много меньше. Вина в доме мы не держали, я пил outside, или, если приносил вино, то тайно и тщательно прятал его, обычно в соседнем с ванной комнатой нашем гардеробе. (Как-то, убирая из гардероба свои пустые бутылки, я обнаружил в другом углу гардероба несколько ее пустых бутылок. Я даже расхохотался, несмотря на трагичность ситуации.) Или же, когда я возвращался из супермаркета на rue de Rivoli, я заходил на пляс де Вож, извлекал из сумки бутылку (обычно «Cote du Rhone») и с наслаждением выпивал ее прямо из горлышка. Во Франции не существовало запрета на распитие алкоголя даже в таком публичном и историческом месте, как пляс де Вож. Нет, я заболел по-иному. У меня началось жжение в груди — там, где находится солнечное сплетение. Я покрывался противным холодным потом, у меня была температура, хотя и не высокая. Я похудел и чувствовал себя болезненно. К этому постепенно добавились трудности с бронхами: у меня в горле стояла мокрота и мне было трудно дышать в таких случаях.