Ольга прикрыла окно — слишком сырым стал воздух и кашель где‑то в глубине груди начал шевелиться, как гадюка на солнцепеке после зимы. Этой зимой чем только не лечили ее от кашля — травами и мазями византийскими, но помог‑то только медвежий жир. Однако противно его пить… «Нет, не хочу снова». В небе стоял Ковш — Семь Мудрецов. Она нашла Северную звезду, заметила на горизонте розовое облако — не предвестие, а лишь надежду на зарю, которая когда‑нибудь все‑таки вспыхнет после этой жгучей тьмы. И вдруг услышала в отдалении какой‑то непонятный раскат не грома: легкий гул прошел по окрестности и замер. Сердце Ольги сжалось, екнуло.

«Святослав?» — даже не подумалось, а отозвалось в глубине ее. Между нею и сыном была особая связь. Ольга всегда ощущала, где он, что с ним, чувствовала его приближение, когда еще никто ничего не знал.

И снова разнеслось какое‑то громкое движение и будто лязг отдаленный, но теперь из корзины шум высыпался ближе. «Да, это он», — уже твердо сказала себе Ольга и вдруг поняла, что стоит босая перед открытым окном, хотя и на медвежьей шкуре. Когда‑то давно ее тетка–жрица, сестра матери, заповедала ей, что все, что идет от медведя, — благо для нее: и жир, и шкура, и коготь, который Ольга, хотя давно была христианкой

Впрочем, беды приходили одна за другой, как и враги. Да, да, всю жизнь она боролась с врагами и с бедами, которым несть числа. Но ведь побеждала? Иногда — побеждала, но не всегда… Впрочем, ее сила была и в том, что от несчастий она не позволяла себе раскисать, жаловаться, стенать. Она собиралась как… как… Мысли Ольги сбивались. Как же она собиралась, когда ощущала опасность? Кашель опять зашевелился где‑то уже ближе, и она набросила на себя белую шелковистую овчинку, тонкую, почти как ткань. Такую мог выделать только один старик Микола, с дальнего пастбища. Он для нее, княгини, старался. Был когда‑то дружинником у Игоря и любил их обоих. Овчинка всегда лежала поверх одеяла, это уже Малуша заботилась и никогда еще не забыла.