Комната была узка и длинна, но светлые гардины, цвета топленого молока, ширма с мелким рисунком — хризантемы в китайском стиле, круглый лаковый столик с букетом хризантем же, пышных, желто-коричневых, удачно разбавляющий темноту дальней стены, делали ее просторнее. Столик, диван, кресло, ширма и зеркало на стене — вот и все, больше ничего не помещалось. Элегантная маленькая комната не заметила, не отразила в зеркале Любашины глаза, единственное чудесное в ее внешности.

Катя внесла маленький поднос с нарезанным лимоном на блюдце и стаканом воды.

— Пей. И шляпку сними.

Люба послушно развязала ленты под подбородком, тотчас уронила шляпку на пол, нагнулась, закашлялась.

— Да что с тобой? — настаивала сестра. — Боишься, что узнает кто-нибудь? Не бойся, по вторникам здесь никого не бывает, по воскресеньям чаще всего тоже, но может заглянуть Сергей или Петр Александрович. Ночевать-то в этой квартире ты не собираешься, нет, конечно. Можешь на меня положиться, никому не скажу, даже Петру, а Сережа и вовсе ничем не интересуется, кроме нашей красильни. Всяко, эта каморка лучше, чем меблированные комнаты, а то совсем уж… — Катерина смутилась и замолчала. Она не собиралась учить жизни двоюродную сестру, тем более осуждать ее. У Любы трудный характер, скрытный. Если бы не нужда, вряд ли поделилась бы с Катериной. Комната потребовалась Любе для свиданий, но Катя уверена, что сестра не заходит со своим возлюбленным дальше разговоров, в крайнем случае, беглых поцелуев в щеку. Она не задумывалась, что представляет собой Любашин друг, которого та называла только по фамилии — Самсонов, не интересовалась подробностями. Надо будет — Люба расскажет. Вряд ли из купеческой среды, как они сами, или, как Петр Александрович, наверняка вечный студент, нищий, издерганный — неинтересно. Скверно, что Люба сама ищет место для встреч, даже если она увлечена сильнее него. Но с такой внешностью, таким характером, да еще и денег нет в семье, чего и выбирать-то. Не девочка, за двадцать перевалило.