Я не хотел и слышать о том, чтобы ждать ещё сутки, и не позволил сопровождать меня до станции; им не следовало разлучаться – они слишком медленно соображали поодиночке. Нет уж, я твёрдо решил попасть в Нью-Йорк как можно скорее.

Я подхватил чемодан и, пожав им руки, двинулся по дороге. Я топал быстро, но не забывал при этом и думать, глядя себе под ноги и отбрасывая с пути осколки битых бутылок.

Я слышал, как приближается поезд, и видел луч его головного прожектора, скользивший по рельсам. На разъезде в Хэддоне не было смотрителя; единственный светофор был на северной оконечности станции, к которой и приближался поезд. С чемоданом в руке я уже начал проходить под светофором и подниматься на платформу, как вдруг застыл на месте. Воспоминание о разбитых бутылках замаячило передо мной, как знак судьбы. Я нырнул со ступенек вниз и осторожно обошёл станцию с другой стороны. Я не был чрезмерно подозрителен, просто осторожен. Вот почему я надеюсь умереть в собственной постели.

Ну и ну! Я врезался прямо в типа, который медленно брёл от южного конца станции. Мы столкнулись и отступили на шаг друг от друга; он – в сторону рельс.

Был ли он недостаточно расторопен? Возможно, но шансов у него не было в любом случае. Правда, в руке у него был пистолет, но он не успел им воспользоваться. Не мешкая, я всадил пулю прямо между его налитыми кровью глазами. Поезд затормозил в тот момент, когда он падал на рельсы, и в свете прожектора я разглядел его лицо. Я уже видел его раньше, только в лунном свете. Вы правы, это был Пушистая Харя. Не зря я предупреждал, что он опоздает па полсекунды.

Я успел оттащить его труп с рельс прежде, чем поезд остановился. Кондуктор спустился на ступеньки; я вскарабкался в вагон; он просигналил фонарём, и мы тронулись.