— Но когда все прославятся, чем тогда можно будет выделиться среди прочих? — спросил Газональ.

— Чем? Глупостью! — отрезал Бисиу. — У вашего кузена орден, а я — хорошо одет, и все смотрят на меня...

При этом замечании, объясняющем, почему в Париже ораторы и другие выдающиеся политические деятели не вдевают больше орденские ленточки в петлицы фрака, Леон указал Газоналю на вывеску, где золотыми буквами значилось знаменитое имя: «Виталь, преемник Фино, фабрикант шляп» (а не шляпочник, как говорили в старину); объявления Виталя приносили газетам такой же солидный доход, как объявления трех продавцов целебных пилюль или миндаля в сахаре; вдобавок он был автором небольшого труда о шляпах.

— Друг мой, — сказал Бисиу, подводя Газоналя к роскошной витрине, — у Виталя сорок тысяч франков годового дохода.

— И он продолжает торговать шляпами? — завопил южанин, внезапно сжав руку Бисиу с такой силой, что едва не сломал ее.

— Ты сейчас сам увидишь, что это за птица, — ответил Леон. — Тебе нужна шляпа — ты получишь ее даром.

— Что, господина Виталя нет? — спросил Бисиу, не видя никого за конторкой.

— Господин Виталь правит в кабинете корректуру своего сочинения, — ответил старший приказчик.

— Что? Каков стиль?! — шепнул Леон своему двоюродному брату. Затем, обратившись к старшему приказчику, он спросил:

— Можно поговорить с ним, не опасаясь нарушить его вдохновение?

— Пригласите этих господ сюда, — произнес чей-то голос.

То был голос буржуа, голос человека, имеющего право быть избранным в палату, голос, в котором слышались влияние и богатство.

Вслед за тем в дверях соблаговолил показаться и сам Виталь; он был во всем черном; рубашка и украшенное бриллиантом жабо сияли ослепительной белизной. В глубине кабинета три приятеля разглядели красивую молодую женщину, сидевшую с вышиваньем в руках возле письменного стола.

Виталю можно было дать лет сорок; честолюбивые замыслы подавили в нем природную жизнерадостность.