Антон привел себя в порядок, оделся, закрыл квартиру и вышел из парадного.

В этот момент в арку въехал блестящий черный автомобиль и резко затормозил у подъезда. Передняя пассажирская дверь открылась, и из нее вышел офицер в форме НКВД.

— Горин Антон Дмитриевич? — спросил он с утверждающей интонацией.

— Да, — слабым голосом ответил Антон, ощутив, почти физически, как все тело его съежилось и стало маленьким, словно тело ребенка.

— Давайте пройдем в квартиру. Вам нужно взять самое необходимое.

Антон покорно развернулся и вошел обратно в подъезд. В квартире, находясь как в тумане, он собрал в сетку какие-то вещи. Чекисты тем временем, показав ему какую-то бумагу с печатью, быстро провели обыск — внимательно просмотрели содержи-

мое письменного стола и изъяли оттуда документы да еще какие-то бумаги.

«Это конец», — подумал Антон, когда его вывели из парадного и посадили в машину. — Вот оно, пришло! Накаркал, накликал, нафантазировал!»

Какие только мысли о роковых неожиданностях не приходили ему в голову в последние годы. Антон постоянно гнал их от себя, а они лезли с навязчивой настойчивостью, и, как он мог предполагать, не к нему одному. Когда с кем-нибудь из знакомых происходили подобные события, в голове его сразу же непроизвольно выстраивались различные трагические схемы относительно себя самого: арест — лагерь — смерть, или хотя бы: арест — лагерь, или: арест и все-таки — оправдание. Или чушь это все? Дурацкие необоснованные страхи? С какой стати его должны арестовать? Он не состоит в руководстве, он не военный, он не государственный служащий, каждый шаг которого сопряжен с громадной ответственностью, когда нельзя оступиться, а оступился… — и поделом. Может быть, и вправду по-другому нельзя в наше напряженное время обострения классовой борьбы с врагами Советской власти? Может быть. Но ведь сам он далек от всего этого! Он — мелкий научный червь, мирно копающийся в анналах истории, не имеющий никакого отношения к классовой борьбе, — е может никого интересовать.