— Твари, стратеги хреновы! — ворчал Кравцов. — Загнали нас в болота, как свиней, и бросили, отцы-командиры. Драпать надо, а нас все на немцев кидают…

— Тише ты, — оборвал его Антон. — По позициям особисты шныряют.

— Да плевал я на них! — намеренно громко крикнул Кравцов. — Об этом и так все говорят. Одно радует — мы сдохнем, и они вместе с нами.

— Господи… — услышал Антон еще чье-то причитание и, повернув голову, увидел за Кравцовым рядового Вейсмана. Это был худенький молодой человек, чернявый, с перевязанной левой рукой. Он не брился, наверное, уже много дней.

— Не сиделось тебе в санбате, — отреагировал на его вздох Кравцов, — сюда приперся, под пули.

Вейсман протер от налипшего снега свои кругленькие очечки и отвечал осипшим голосом:

— Не могу я там больше. Смотреть на все это — не могу. Со мной рядом на нарах раненые лежат с гниющими ранами, а в ранах ползают белые черви. Многие не могут двигаться и делают все под себя. Вонь, стоны… Не могу! Я подружился с лейтенантом — у него ранение лица и рук. И я ходил по лесу — искал для нас заячий щавель да крапиву. А однажды нашел павшего коня…

— Эти кони еще зимой пали, — с сознанием дела заметил Кравцов, — а теперь отмерзать начали в болотах. Нельзя их есть.

— Теперь и я знаю, что нельзя. А тогда не знал. Сохранившиеся куски гнилого мяса мы затолкали в коробку из-под немецкого противогаза и бросили ее в огонь. А через пару часов, зажав нос, ели похлебку и жевали то, что получилось. Мне повезло: я много съесть такой гадости не смог — стошнило. А лейтенант смог и вскоре распухать начал. Лежит — голова огромная, как шар, глаз почти не видно. Дышит, но уже ничего не чувствует… Вот я сюда и сбежал. Лучше тут, под пулями. Здесь и земля твердая. А вокруг медсанбата от разрывов лес и болото — все перемешано в кашу: чуть шагнешь в сторону и провалишься по грудь.