– Благословен еси во веки… Аминь! – вздохнула Татьяна, поднялась с полу и закричала на девок: – Вставайте, бобрихи гладкие! Нету на вас погибели, – и ушла в бабий кут за печку.

Кондратий нащупал под лавкой бродни, обулся и без опояски вышел из избы.

Еще сине было кругом. Тихо. Одна Юг-речка звенела неумолчно. Он взял стоящую у стены рогатину и пошел вдоль темной огороди по мокрой крапиве. Надоела она всем, окаянная, а рубить на веревки рано, стебель не задубел. Он вырвался из крапивы у овина, под ноги ему бросились собаки, узнали его и, тявкнув, уползли под сруб.

Ворота в конюшенник были раскрыты. Прохор был там, шумел на лошадей. – Не поил? – спросил старшего сына Кондратий, заглядывая в конюшню.

– Веду, тятя.

Прохор выгнал мерина и двух кобыл, жеребца вывел на поводу.

– Братья где? – спросил Кондратий.

– Спят, натьто.

Кондратий пошел будить парней. Они летом спали в овине. Он разбудил Гридю. Ивашки опять дома не оказалось.

– С вечера, кажись, вместе ложились, – зевая, оправдывался Гридя.

– Мать спросит, скажешь: послал я Ивашку силки проверить на рябка.

– Дак вить на лядину идем, тятя.

– Скажешь, как велено!

– Мне чо… Как велишь. Рябки – они в нижних осинниках держатся больше.

Кондратий ушел из овина растревоженный. Избаловала Татьяна Ивашку. Где шатается парень? Долго ли до беды! Леса кругом глухие, дремучие, зверье…

У избы на ошкуренных бревнах сидела Устя.

– А я сон видела, тятя…

Кондратий остановился.

– Будто спускаюсь я, тятя, в лог, а за мной собака чужая, лохматая. За подол норовит схватить. Испугалась я, пала в траву. Чую: лижет меня чужая собака, теплом дышит…

– Вещий сон. – Кондратий засмеялся. – Не зря по нашим полям Орлай рыщет, девицу-красавицу высматривает.