Правда, сейчас мешки пусты и сжаты как брюхо голодной собаки: еще зимой Баоса отдал часть пушнины за долги, а на другую часть купил продовольствия на все лето. Хорошо, дружно жил большой дом до наводнения. Дети — охотники Полокто, Пиапон, Дяпа, Калпе — всю добычу до последней шкурки отдавали отцу, главе большого дома. Снохи — Майда, Дярикта — жили в дружбе, как родные сестры. Никто никогда не возражал главе большого дома; даже тогда, когда на семейном совете мужчин возникали разногласия, слово Баосы было решающим. Когда он совершал покупки без совета мужчин-сыновей, никто из них не говорил ни слова. Баоса иногда сознательно лучшие куски материи отдавал второму сыну, Пиапону, потому что он был самый удачливый, ловкий, лучший охотник и рыбак дома, он был де могдани. Старший сын, Полокто, на глазах которого совершался дележ, без слова понимал отца. Полокто был вспыльчивый, но он сознавал, что его брат действительно великий охотник, и потому не обижался.

Три года назад во время наводнения фанзу Баосы затопило, и каждый сын с семьей прожили лето отдельно в берестяных юртах — хомаранах. Хозяин большого дома разделил запасы продовольствия поровну, и дети стали независимы от него. Баоса сам был сперва доволен, что освободился от повседневной заботы делильщика, что не надо было под взглядом десятков пар глаз делить мясо убитого лося или косули, амуров и сазанов. Старик отдыхал. Осенью, когда вода ушла, разрушенную фанзу подправили, подготовили ее к зиме, и вновь большой дом ожил, наполнился голосами, смехом, плачем детей. Но не прошло и трех дней, как начались ссоры между женщинами из-за очага, из-за детей, из-за посуды. Мужчины сперва не обращали внимания на ссоры женщин, лишь изредка, не вытерпев крика и шума, кто-нибудь кулаками унимал расходившихся женщин, но через месяц и мужчины стали искоса поглядывать друг на друга. Жены по ночам нашептывали на ухо мужьям, наговаривали всякую всячину, и все это не проходило бесследно: братья стали переругиваться, заступаться за жен, детей. Баоса уговаривал сыновей, кричал и однажды, не вытерпев, кого-то избил палкой: он был еще силен, мог справиться с любым сыном, пожалуй, не справился бы только с ширококостным, жилистым Пиапоном. Сыновья дрались между собой, но никто из них не смел поднять руку на отца и на мать. До этого еще не доходило: родители для них всегда оставались как бы святыми людьми.