Так текла жизнь. И оставалось ее, наверное, уже немного — это пугало Армагиргина, словно чернеющая на пути бездонная пропасть.

Насладившись запахом теплого дыма и уваривающегося мяса, Армагиргин кашлянул, давая знать женщинам, что он проснулся и готов к утренней трапезе.

Поклевав одного, другого, Армагиргин недовольным жестом отодвинул от себя деревянное блюдо-корытце и потребовал чаю. Хлебнув немного, он гневно спросил:

— Отчего чай такой слабый? Подбежала Гувана.

— Заварки больше нет… Вывариваем старый да траву добавляем…

— Сами вылакали, ненасытные! — заорал Армагиргин и замахнулся, на женщину. — Нет чтобы сберечь для хозяина! Негодные!

Однако бить Гувану Армагиргин не стал, вспомнив вдруг свой утренний сон.

— Где та женщина? — грозно спросил он замершую в ожидании удара Гувану.

— Какая женщина?

— Что из Голодного стойбища пришла.

— У Теневиля остановилась, — тихо ответила Гувана.

— Как ее зовут?

— Милюнэ, — еле слышно выдохнула Гувана.

— Подать мне мундир с ножиком тангитанским!

Это было так, необычно, что Гувана осмелилась поднять глаза на мужа: давным-давно он не надевал царский мундир.

Пастух Теневиль, молодой парень, жил в одной из задних яранг. Кто-то сказывал, что парень не совсем в уме — что-то вычерчивает на обертках чая да на дощечках из товарных ящиков выцарапывает. Будто бы изобретает чукотский письменный разговор вроде тангитанского. (Совсем рехнулся парень. За оленями бы лучше доглядывал. Своих потерял, теперь и хозяйские порастеряет.)

Гнев накипал в душе Армагиргина, заставляя прибавлять шаг, спешить в дальнюю, самую последнюю ярангу стойбища.

Теневиль только что вернулся из стада.

Он наслаждался отдыхом и покоем у мехового полога.

Года два назад его озарило.

Он знал, что тангитаны, кроме словесного разговора, имеют еще и начертанный на бумажных листах, сшитых вместе, называемых коротким словом — книга.