Мы сразу увидели в третьем окне светловолосого юношу, и, когда помахали ему, он расплылся в улыбке. Поезд мгновенно унес этого юношу, но в половине пятого у нас все еще шел спор – какого цвета на нем темный пиджак, какой оттенок у красного галстука и вообще, симпатичный он или наоборот – противный. В четверг – я изображала «Уныние» – мы получили новую записку: «Мне очень нравятся все трое. Ариэль Б.». Потом он каждый раз высовывался из окна и, весело улыбаясь, махал нам рукой. Мы сошлись на том, что ему больше восемнадцати (хотя каждая из нас понимала, что ему нет и шестнадцати) и что он ежедневно возвращается из английского колледжа. Насчет колледжа – никаких сомнений: не будет же наш Ариэль учиться в обыкновенной школе! По всему видно, кто он и откуда!

Три дня подряд – бывает же такое везение! – выигрывала Оланда. У нее с блеском получилось «Разочарование», еще лучше – «Корысть», а уж статуя балерины – просто нет слов… И поди попробуй стоять на одном мысочке, пока пройдет весь поезд! Наконец дошла очередь и до меня, и вот я изображаю «Ужас», а из окна летит записочка. Мы не сразу поняли ее смысл: «Лучше всех самая застывшая». Летисия позже нас догадалась, что это – о ней, и, когда догадалась, отошла, покраснев, в сторонку. Мы с Оландой, по правде, страшно обозлились. Какой, однако, болван этот Ариэль! Кто ему позволил написать это о нашей Летисии, ведь ее обидеть проще простого! Летисия, наш ангел, несет тяжкий крест, а тут эта дурацкая записка… Однако она ее взяла себе, значит, поняла, что речь о ней. По дороге домой мы почти не разговаривали, а вечером разбрелись по комнатам. За ужином Летисия была очень оживленной, глаза сияли, и мама раза два торжествующе взглянула на тетю Руфь – вот, мол, какие прекрасные результаты, девочку – не узнать! Как раз в те дни Летисии стали давать новое лекарство.

Перед самым сном мы с Оландой думали-гадали, как быть дальше. Нас, в конце концов, не так уж задело мнение Ариэля.