Вечером мама не знала, что и думать: мы почти не разговариваем. Что такое? Может, вам мыши язык отгрызли? Она смотрела со значением на тетю Руфь, и обе наверняка решили, что мы в чем-то сильно провинились и нас теперь мучит совесть. Летисия, едва прикоснувшись к еде, сказала, что ей нездоровится, что она пойдет к себе и будет читать «Рокамболя». Оланда вызвалась проводить ее, та согласилась, но как-то нехотя, а я взялась за вязание – такое бывает со мной в минуты особого волнения. Раза два я порывалась встать и посмотреть, что там в комнате Летисии и почему застряла Оланда. Наконец она появилась и с многозначительным видом уселась рядом со мной, явно выжидая, пока мама и тетя Руфь уберут со стола. «Она никуда не пойдет, – шепнула Оланда, когда мы остались одни. – Вот это письмо она велела передать ему, если он спросит о ней». Для убедительности Оланда оттянула кармашек блузки и показала мне сиреневый конверт. Вскоре нас призвали вытирать посуду, а потом мы легли спать и уснули как убитые – устали от всех волнений и от Хосе, который не выносит купанья.

На другой день меня послали на рынок, и целое утро я не видела Летисию, которая пряталась в своей комнате. Перед обедом я успела заглянуть к ней на минутку – она сидела, обложенная подушками, у окна и рядом – девятый томик «Рокамболя». Выглядела Летисия совсем плохо, но, увидев меня, весело рассмеялась и стала рассказывать, какой ей приснился забавный сон и как смешно билась о стекло глупая оса. Я забормотала, что мне обидно идти без нее к нашим ивам, но слова почему-то выговаривались с трудом. «Если хочешь, мы скажем Ариэлю, что ты нездорова». А она как отрезала: «Нет!» Тогда я начни уговаривать, правда, не так чтоб искренне, пойти вместе с нами и, осмелев, даже сказала, что ей, мол, нечего бояться и что настоящее чувство, оно не знает преград.