Вечер прошел без сюрпризов. Мы говорили о машинах, которых у нас не было, и о женщинах, с которыми не переспали. Ну, ему-то сам Бог велел держаться подальше от женщин. Потом мы спустились в погребок и — конфисковали у хозяина овощной лавки пару бутылок «Мариакрона». Дальнейшее я помню смутно, но вскоре мы оба вырубились и разбрелись по своим квартирам.

Я прихлебывал кофе, тупо уставившись на пустую бутылку. И это называется день рождения! «Да, — подумал я, — все же было бы неплохо, если б кто-нибудь сейчас завалился сюда с подарком и праздничным пирогом». Но кто б это мог быть, мне в голову не приходило. Майер-Дитрих исключался: после вчерашнего выпивона он был способен только на глубокий сон, если вообще остался жив. Кроме того, он не умел печь пирогов и мог бы принести разве что початую бутылку «Мариакрона», запамятовав при этом, что раскупорили мы ее вместе прошлым вечером.

Я достал из холодильника открытую банку селедочного салата и мрачно поковырял в ней. Кусочки рыбы отливали на солнце голубовато-серым металлическим блеском. Половина плавника торчала между двумя кусочками огурца.

Я швырнул банку в мусорное ведро, открыл бутылку пива и зажег сигарету. Засвистел вскипевший чайник, и этот свист окончательно расколол мой мозг на две половины.

Потом зазвонил телефон. Я подполз к аппарату и снял трубку.

— Это ты, Хайнци? — прошуршало в трубке.

Вообще-то, меня зовут не Хайнци, и я очень бы не хотел носить это имя, однако ответил радостным утвердительным «да».

— Хайнци, дорогой Хайнци, я безумно рада слышать твой голос. Вчера весь вечер пыталась дозвониться, но тебя не было дома. Ты знаешь, что случилось?

Я не знал.

— Я была у врача, и знаешь, что он сказал? Угадай, что он сказал, Хайнци?

Я смог только повторить свое ободряющее «да». Она продолжала:

— Он сказал, что у меня будет ребенок.