Отец фыркнул. Этот звук был мне хорошо знаком. Я видел, как клерков в его лондонской конторе корежило от этого звука, как целые ряды их мгновенно поворачивали головы.

— Оно приносит несчастье, — продолжал Ларсон. — Нет, пожалуй, даже хуже. Оно — само несчастье, воплощенное зло.

— Как шхуна может быть злом? — удивился я.

— Я не знаю, как и почему. Я знаю только, что это так.

Кучер щелкнул кнутом и стал погонять лошадей, упряжь забренчала и заскрипела громче. Лошади, фыркая, перешли в галоп, чернота пролетала мимо окон. Скорость можно было только вообразить, но, полагаю, около десяти миль в час мы покрывали.

— Судно не может быть злом, — авторитетно заявил отец. — Это чушь.

— Хотел бы я надеяться. — Голос Ларсона почти пропадал в дорожном шуме. — По крайней мере, я вас предупредил.

— А кто вы такой, чтобы меня предупреждать?

Но Ларсон не успел ответить. Лошади испуганно заржали, карета резко подпрыгнула. Я чуть не слетел с сиденья. Трость отца выпрыгнула из его рук.

— Что за дьявол? — воскликнул отец.

Раздался пистолетный выстрел, разорвав ночь. Карета качнулась вбок, два колеса оторвались от дороги и грохнулись обратно; карета жалобно скрипнула и замерла. Тут же прозвучал второй выстрел, и, как будто его эхо, раздался человеческий голос, громкий и зловещий:

— Стой, сдавайся!

— О Господи, — сказал отец. — Разбойник. Из тьмы послышался топот тяжелых сапог.

Кто-то подошел к карете, печатая шаг, и, когда остановился, в воздухе повисла гнетущая тишина, ужасная, осязаемая тишина. Луна просвечивала сквозь деревья холодно и безразлично, свет ее был страшнее темноты. Он проникал через окна и превращал отца и Ларсона в бледных призраков. И в этом безмолвном, жутком мире раздался четкий щелчок курка.

Отец коснулся моего колена:

— Что бы ни случилось, Джон, ты, главное, помалкивай. Понятно?

Я кивнул. Я чувствовал, что не смогу говорить, даже если захочу. Отец сжал мое колено, потом убрал руку.