— Она никогда никуда на поезде не ездит, — произнес Парсонс с неожиданным упрямством.

Они спустились вниз, немного задержавшись в спальне, где Парсонс опять ввинчивал лампочку в люстру, на свое место. В потемках крутая лестница была похожа на глубокий колодец, и было в этом что-то неприятное и пугающее. А между тем здесь все могло бы выглядеть иначе, если бы стены были побелены и дом поярче освещен. И пока Берден спускался по лестнице, он размышлял о женщине, жившей в доме, о ее ежедневных трудах, хлопотах по хозяйству, радении о чистоте линялого, затертого линолеума, попытках до блеска отполировать старые, пожухшие деревяшки.

— Просто не знаю, что и делать, — вздохнул Парсонс.

Бердеиу не хотелось идти в маленькую столовую с мамонтообразным буфетом, где на столе остались чашки с недопитым остывшим чаем. Кроме того, как раз к этому времени Джин должна была вернуться из кино.

— Попробуйте обзвонить ее друзей и знакомых по церкви, — сказал он, незаметно продвигаясь в сторону входной двери. «Знал бы Парсонс, сколько мужей сообщают о пропавших своих женах в полицию, и как невысок процент разысканных, найденных мертвыми где-нибудь в лесу или в поле, или в виде разрубленных останков в чемодане, а где живые — неизвестно…».

— Что вы, разве можно сейчас звонить? Уже поздно.

В голосе Парсонса прозвучало что-то похожее на возмущение, как будто усвоенное им раз и навсегда правило никому поздно не звонить было для него настолько незыблемым, что он не смел его нарушить даже в критический момент своей жизни.

— Примите две таблетки аспирина и попытайтесь заснуть, — посоветовал ему Берден. — Если у вас что-нибудь прояснится, позвоните мне. Полиция в курсе дела. Пока мы ничего не можем предпринять. Сообщим вам, если поступит информация.

— Что же будет завтра утром?

«Если бы он был женщиной, он упал бы мне на грудь и слезно стал просить остаться: «Умоляю, не уходите, я боюсь одна!»»