— На какие шиши? Копейки в доме нет.

Участковый носком сапога показал на свалившиеся со стола флаконы:

— А это что?

Дунечка заплакала:

— Больная я, Сергей Васильевич. Лечиться надо, иначе подохну от болезни, как собака.

— Сколько раз тебе об этом говорено!

— Решимости, Сергей Васильевич, набраться не могу. Сам подумай, какая жизнь после лечения будет? Стопки в рот нельзя взять. От скуки тогда подохну.

Участковый сокрушенно вздохнул:

— Беда мне с тобой, Евдокия.

— Думаешь, мне самой легко? Не от удовольствия пью — здоровье поправляю.

— Почему не отвечаешь на вопрос, в какое время и куда ушел от тебя Гога-Самолет?

— Вот те крест, — Дунечка перекрестилась, — не знаю. Ну, выпили вчера самую малость, чтоб чуток поправиться. Поговорили недолго. Потом улетел Самолет. Куда — он мне не докладывает. А часов у меня в доме нет, чтобы время глядеть.

— Если что знаете, не скрывайте, — вмешался Антон. — Дело очень серьезное.

Дунечка удивленно повернулась к нему заплывшим глазом, будто только сейчас заметила, что в избе, кроме участкового, есть еще посетитель.

— Чего мне скрывать? — торопливо захрипела она. — Кто мне Самолет? Кум, брат, сват?.. — и опять заканючила, размазывая по опухшему лицу хмельные слезы: — Больная я насквозь, лечиться надо…

Так ничего и не добившись, Бирюков с участковым вышли из душной, пропахшей тройным одеколоном избушки и, оказавшись на свежем воздухе, глубоко вздохнули. Сияло яркое июльское солнце. Под голубым небом буйно зеленели умытые ночным ливнем высокие тополя.

Участковый первым нарушил молчание:

— Знает пьянчужка что-то о Самолете. Вон как отрекаться от него начала. И синяк, как я приметил, свой прикрывает, вроде стесняется. Раньше подобных украшений не стеснялась, напоказ все выставляла. Не Гога ли Самолет огрел ее по глазу?