Через двадцать минут на Пьетро красовался вполне модный, если не сказать вызывающий, головной убор. Юноша остановил выбор на пышном темно-красном беретто с тонким зеленым пером прямо над левым ухом — ухом гибеллина. Чувствуя себя записным щеголем, Пьетро проследовал за Марьотто к сапожнику, где заказал для отца пару сандалий. Заказ обещали выполнить к следующему дню.

Солнце было в зените, приближался свадебный обед. Марьотто улыбнулся своей великолепной улыбкой.

— Пойдем-ка к нам. Отец наказал мне развлечь сыновей синьора Алигьери.

— Алагьери.

— Я так и сказал. — И он хлопнул Пьетро по плечу. — Честно говоря, я до смерти не хотел идти. Спасибо тебе за то, что ты совсем не похож на сына знаменитого поэта.

Пьетро снова вежливо засмеялся, но сердце его упало.

«В этом-то и вопрос, разве нет? Что есть сын поэта — или любого другого великого человека, — как не бледное подобие своего отца? Бледное, жалкое и ничтожное…»

Чтобы взбодриться, Пьетро стал размышлять, как отблагодарить Марьотто. Ему не в новинку было оказаться совершенно одному в незнакомом городе, а вот в первый же день встретить друга… К такой роскоши Пьетро не привык. Когда до палаццо оставалось пять минут ходьбы — они снова шли по пьяцца делле Эрбе, — Пьетро осенило.

— Подожди секунду, — попросил он и исчез в толпе.

Через несколько минут вернулся.

— Это вам, синьор. — Он отвесил глубокий поклон, изящно взмахнув своим великолепным беретто, и одновременно протянул Монтекки пару кожаных ремешков тонкой работы. К каждому было прикреплено серебряное кольцо, чтобы владелец мог выгравировать на нем свое имя.

Монтекки просиял.

— Опутенки! — воскликнул он и уже было хотел схватить подарок, но вовремя вспомнил о приличиях. — Право, Алигьери, это слишком…