– Подумаешь, – сказала королева, усаживаясь к нему на колени. – А у Артура есть парень с самым классным ударом слева, что я только видела за тридцать и три года жизни.

– Тридцать и шесть, нет?

– Боже, какая у тебя хорошая память. Неужели ты никогда ничего не забываешь?

– Забываю, сколько могу, – сказал Ланселот.

– А меня?

– Ты – великое проклятие и великая радость всей моей жизни, – сказал Ланселот.

– А что главнее?

– В том, чтобы оправдаться в глазах Господа, – сказал Ланселот, – проклятье. В том, чтобы желать и обрести близнеца душе своей, – радость.

– Артур довольно-таки… взбудоражен, знаешь ли.

– Ничего подобного я не знаю. Его беспокоит война, разумеется, но кого она не беспокоит? Однако помимо этого, помимо естественной серой бледности тревоги, иногда расцвеченной румянцем, тревоги, воцарившейся на его челе, румянцем от вторжения гнева, но преимущественно серости, однако если погода, скажем, неблагоприятственна для наших планов в той или иной части света, как это явствует из гигантской карты на стене его штаб-квартиры, то румянец…

– Я просто его жена, – сказала Гвиневера, – всего лишь королева, которая знает его лучше всех на свете.

– Допустим.

– И даже вдалеке я замечаю.

– Замечаешь что?

– Когда он поет…

– Какие песни он поет? Я никогда не слышал, чтобы он пел.

– Ты никогда не спал с ним.

– Это уж точно.

– Так вот, он поет во сне. Иные во сне клацают зубами, иные храпят. Артур во сне поет. Древние песнопения.

– И что?

– И даже вдалеке я слышу его пение. Посреди ночи.

– Чрезвычайно странно. Если я могу так выразиться.

– Воистину. Так вот, суть его пения изменилась. Теперь он просит силы. Прежде сила у него всегда была, разве не понимаешь? Вот в чем разница.

– Мне это не нравится.

– Да и мне тоже.