
Об этом своем эксперименте Ваня не рассказал никому.
Последствий было несколько. Он, всегда отстававший по математике, стал первым, полюбил разбираться в задачах, находил в этом истинное удовольствие. Порой он слышал музыку, которая встревожила его в беспамятстве, натыкался в радиоприемнике, или из чьего-то окна она до него доносилась. И по-прежнему ему казалось, что у этой музыки есть значение, которое он знал когда-то, но так и не вспомнил. Эта музыка была точкой его беспамятства.
Кофе он не пил, даже запаха его бежал, если вдруг чувствовал в магазине, немедленно выходил; тогда мололи кофе и на Кирова в «Чаях», и в «Елисее» на Горького, и он туда даже не заглядывал. Дома у них теперь тоже мололи кофе, мать распробовала и полюбила, но старалась не при нем. Он объяснил, что у него что-то вроде аллергии, даже на запах, головные боли. И мать проветривала кухню, чтобы его не тревожить. Тем удивительнее было матери, что о кофе он знал все, — происхождение, способы приготовления, свойства, химический состав, даже стихи, если только в них чернел кофе, если в них было кофейное зерно, если хотя бы строчка пропитана была кофейным запахом, он эти стихи сохранял в памяти. Зачем? — удивлялась мать. Отец объяснял, что так именно и бывает. Когда что-то не дано почувствовать самому, распробовать, пережить не дано, но очень хочется, хотя бы описанием пытаются восполнить, рассказами других, переживших. Пытаются через чужой опыт приобщиться.
Отец был прав, так действительно бывает, но не в случае с Ваней.
Ваня искал объяснение своему опыту. Искал, что кто-то пережил подобное и сумел объяснить, растолковать. Искал, но не находил.
Третья чашка
18 декабря, за неделю до сорок пятого своего дня рождения, Иван зашел в кафе на Сретенке, что сразу за церковью Троицы в Листах.
На Сретенеке полно кафе, но это ему нравилось больше всех, хотя внутри он не бывал ни в одном. Ему нравился вид кафе, открывавшийся с улицы, через квадратные окна. Зал казался светлым, уютным, домашним. Кофе пахло даже через закрытые двери и — свежими булочками.
