Он боялся поднять голову, боялся того, что увидит. Тихая, едва слышная музыка проскальзывала в сознание без спросу, она как будто что-то знала о нем. Хотелось закрыться, отгородиться. Он ладонями зажал уши. И поднял глаза.
Прямо перед ним было окно, небольшое, квадратное, в толстой каменной стене, наверняка старинной, наверняка сквозь это окно глядели на белый свет и двести лет назад чьи-то глаза. И бог его знает, что они там видели, за прозрачным стеклом.
Прохожий поскользнулся и пошел медленнее, осторожнее. Промчалась машина, вздымая раскисший снег. За окном казалось уныло, не хотелось за ним оказаться. Он убрал руки от ушей, и музыка вновь проскользнула в мозг. Что-то она там считывала в его сознании, разглядывала, чего он не видел, не знал, не подозревал.
Потолок в кафе был слишком низкий, давил. Отвратительно пахло духами. Запах перебивал запах кофе, все запахи перебивал и даже музыку. И невозможно было понять, кому он принадлежит. Он перебегал глазами с одного лица на другое. Этот запах принадлежал им всем, всем этим лицам. Ни одного красивого, ни одного доброго. Официантка всех ненавидела. Она и чашку ненавидела, которую несла на подносе.
Он развернулся, чтобы увидеть, кому предназначается чашка.
Столик за его спиной, в самом углу.
Лицо женщины за столиком показалось знакомым. Он не знал собственного лица, а лицо этой женщины помнил. Оно не было чуждым, как все лица в этом кафе, в этом мире.
Она поправила шарф.
И жест этот он знал. Как будто бы даже предугадал.
Он глядел на нее во все глаза.
Лет сорока. Или чуть меньше. Не красавица и не дурнушка, и кажется, что простая душа. Он улыбнулся. Но она его улыбки не увидела. Где-то в ее огромной сумке заверещал телефон, и она принялась его искать. Выгребла на стол бумажник, перчатки, косметичку, толстую книгу со множеством разноцветных закладок, пакет с сушками. Наконец, телефон. И все ее вещи оказались ему знакомы, поразительно знакомы, до душевной ноющей боли. И пальцы его их помнили, их касались. Но если бы его попросили рассказать о ней, хотя бы что-нибудь, он бы затруднился. Он только знал, что знает. Но что?