— Да-да, — сказала она в трубку знакомым, простуженным голосом. Выслушала и удивилась: — Я же тебе специально записала… И почему ты всегда все теряешь?.. Да нет, нетрудно… Сто восемнадцатый. Вагон восьмой. Легко запомнить… — Взглянула на часы. Крохотные, на пухлом милом запястье. — Через два часа пятнадцать минут. Как я могу опоздать? Это постараться надо. Три остановки, одна пересадка, полчаса максимум, в самом пиковом случае. Да, целую, до встречи, до завтра, будет гололед, не ходи, сама прекрасно доберусь…

Она отключила трубку. Закладки росли из книги — как листья из старого дряхлого дерева, еще живого. Она выпила кофе и попросила у пробегавшей официантки счет.

Когда уходила, задела его длинным концом шарфа, едва задела, и взглянула без всякого любопытства светло-серыми чистыми глазами.

Он видел через окно, как она идет узким тротуаром, осторожно на высоких каблуках. Она исчезла за рамой окна, он подозвал официантку и спросил, до какого вокзала можно так доехать: три остановки, одна пересадка?

В кармане куртки нашел бумажник, права, рассмотрел фотографию. Чужое лицо. Большой лоб. Он коснулся своего лба. Провел пальцем от переносицы вверх по теплой коже. В окне, в квадратной раме, начался снег.

Город ему не понравился. И подземная его часть, с поездами, грохочущими в туннелях. И кислый зимний воздух на поверхности, под серым мутным небом, и грязные, скользкие тротуары, и потоки машин. Поезд сто восемнадцать на перроне Ярославского вокзала — корабль, который увезет его на его планету. Домой, на родину. И корабль этот был уже готов к отправлению.

Открыты двери вагонов. Проводники на страже. В окнах горит желтый свет, он кажется новогодним — наверно, из-за снега, который здесь, на перроне, почти бел.