— Я провожаю, — сказал он проводнику и прошел в вагон. Плацкартный, чистый.

Ее книга с веером цветных закладок была на столе. И пакет с сушками. И она — возле окна, у белой занавески.

Он опустился на край лавки напротив. Старался занять как можно меньше места. Ему только и надо было — видеть ее лицо, единственное родное лицо во всем мире, спасение и надежда.

Пассажиры расталкивали багаж, устраивались, кто-то уже нес кипяток в кружке.

Она достала сушку и разгрызла крепкими белыми зубами. И ему казалось, он давно знает ее губы, ее рот, ее мягкую руку, вырез ее платья. Шарф она размотала, сняла, и открылся вырез. И еще ему казалось, что она тоже его знает. Гораздо лучше его самого, может даже подсказать, объяснить, что он из себя представляет. Она знает его жесты, привычки, его манеру улыбаться и думать. Весь он — в ней.

— Едем, — сказала она вдруг.

Он поглядел в окно. Точно, поезд уже отправился и шел, тихо, неслышно.

Проводница начала собирать билеты в специальный черный плашет. Она не спешила, аккуратно сворачивала, надписывала на обороте конечную станцию, заталкивала в ячейку с номером места, так чтобы станция назначения была видна. Те, у кого она забрала уже билеты, стелили постели, переодевались, доставали еду, располагались по-домашнему.

Проводница добралась до их купе, собрала билеты и поглядела на него вопросительно. Он порадовался, что она такая спокойная, расторопная, немногословная, с усталым умным взглядом. Недаром такая чистота у нее в вагоне, титан нагрет, полный порядок, и всё тихо, незаметно, как бы само собой разумеется.

— Билетов уже не было, — объяснил он, — а я непременно должен этим поездом.

— Придется мне вас ссадить на следующей станции.

— Это когда?

— Через четыре часа.

— Ясно.